Серебряный век

Родоначальников символизма нередко называли декадентами, и, наверное, это почти справедливо, если иметь  в виду их недоверие к социально-просветительской функции искусство. Однако не приходится и преувеличивать: присущие декадентству эгоцентризм, отчаянная апология смерти, самодовлеющий эстетизм вызывающе заявляют о себе лишь в отдельных произведениях старших символистов - Д. Мережковского. В. Брюсова, Ф. Сологуба. Их младшие собратья (А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов) охвачены жизнетворческим порывом и недаром величают себя теургами - обладателями «тайного знания, за которым стоит тайное действие» (Блок). Они вполне очевидные наследники национальной духовной традиции, от романтиков до Л. Толстого и Ф. Достоевского, их поэзия как бы миссионерская деятельность, правда весьма еретическая и по содержанию, и по форме.

Писатели-позитивисты, писатели-натуралисты претендовали все охватить, определить, исчерпывающе объяснить. Однако жизнь общества, а  тем более жизнь духа продолжала ставить загадки, рационально не разрешимые, мистические. «Что мы называем мистическим? -писал В. В. Розанов. — Мы называем им прежде всего неясное, но такое, в чем мы чувствуем глубину, хотя и не можем ее ни доказать, ни исследовать; далее, мистическим мы называем то, в чем подозреваем отблеск, косой, преломившийся луч божеского, и, наконец, то, в чем отгадываем первостихийное, первозданное по отношению ко всем вещам».

Блоковское понимание  мистики явно зависимо от соловьевского (процитируем поэта-философа: «Милый друг, иль ты не чуешь, Что одно на целом свете — Только то, что сердце сердцу, Говорит в немом привете»; «Подруга вечная, тебя не назову я, Но ты почуешь трепетный напев...») и родственно розановскому. Он также «твердо уверен в существовании таинственной и малопостижимой связи» между духовно близкими людьми: «Есть люди, с которыми нужно и можно говорить только о простом и «логическом», - это те, с которыми не ощущается связи мистической. С другими - с которыми все непрестанно чуется сродство на какой бы ни было почве - надо говорить о сложном и «глубинном». Тут-то выяснятся истины мира - через общение глубин».

Блок находит «провидение  того, чему нет названья и нет  меры», у периферийных для предыдущего  столетия поэтов; В. Жуковского. Б. Баратынского, Ф. Тютчева. А. Фета. Однако Фет по сравнению с символистами прозрачен, хотя и его воды рябят, ликуют от ветра, солнечного или лунного света. Фет чрезвычайно впечатлителен, переменчив; ранний Блок, напротив. настойчив в своих привязанностях. Соответственно импрессионистической образности, сретовской ли, бальмонтовской ли, он предпочитает символ. Символ - это как раз та форма, в которой только и способно мерцать мистическое содержание, поскольку он «многолик. многосмыслен и всегда темен в последней глубине» (Вяч. Иванов).

У Блока и его  поэтических сподвижников символ не устойчивый и локальный, возникающий  в пределах отдельного текста и отчетливо  выделяемый, а контекстуальный, растущий и усложняющийся от стихотворения  к стихотворению. Наполненный не столько памятью, сколько логически непостижимой музыкальностью, он долек от эмблемы или аллегории.

В статьях, заказанных «Краткой литературной энциклопедией» и «Литературным энциклопедическим  словарем» С. С. Авериниеву, ученый с мировым именем пишет «Смысл символа нельзя дешифровать простым усилием рассудка, в него надо «вжиться». <…> По символу опознают и понимают друг друга «свои». В отличие от аллегории, которую может дешифровать и «чужой», в символе есть теплота сплачивающей тайны. <...> Смысловая структура символа многослойна и рассчитано но активную внутр. работу воспринимающего...» 

Да, символисты создали  свой поэтический язык. понятный только для посвященных, и уже поэтому  не стоит избегать разъяснения ключевых образов, слов, цветовой гаммы. Но куда важнее не усвоить особый, не столь уж и богатый («На всех вместе не больше пятисот слов -словарь полинезийца», — иронизировал 0. Мандельштам) жаргон, а приобщиться к новому строю чувств, выражаемых прихотливо, интуитивно, непредумышленно (недаром Г. Адамович называл Блока «гением интонации»). Лирические по своей природе символы в лучших творениях Серебряного века не статичны, о динамичны, У А. Блока исходные смыслы приобретают многозначность в сложном развитии отношений лирического героя и Прекрасной Дамы. Архетипы озвучиваются и деформируются стихийными переживаниями, выраженными средствами синтаксическими (повторы, предложения восклицательные, эллиптические и т.д.) и ритмическими (дольник, полноударность, смещение цезур, вообще обилие пауз). Все это можно уловить, чутко и пристально воспринимая такие блоковские стихотворения, как «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо...», «Вхожу я в темные храмы...», «Мне страшно с Тобой встречаться...» и др. Символы поэта не итог, а предчувствие и предсказание; предвестие для него важнее вести, предвидение важнее видения - понимание этого спасет от вульгаризации и подготовит к дальнейшему диалогу.

Нежностью, томлением, беспокойством влюбленного наполнены  «Стихи о Прекрасной Даме». Общую  их тональность определяет не только таинственное строение символически заданных смыслов, но и эмоциональная напряженность, сдержанная страстность. Есть в цикле произведения (например, «Мы встречались с тобой на -закате...») классической любовной лирики, И все же не стонем вслед за иными исследователями преувеличивать непосредственность, чувственность, документальность дебютных стихотворений. Строчное обращение *ты* - редкость, исключение здесь. «Стихи о Прекрасной Даме» близки к традиции стиха духовного, религиозного, сверхличного, и в этом отношении они скорее являются точкой отсчета более поздней лирики Блока, где наметившееся расхождение между культурным и стихийным стремительно углубляется, главным образом, за счет развития второго начала.

Недавние собратья поэта увидели в этом измену: «Блок 1905 - 1907 гг. показался преданием своих собственных светлых заветов; многие от него отшатнулись; превращение поэзии Блока в поэзию «современную» (его слияние с темами Брюсова, Сологуба, Бальмонта) совпадало с признанием его как поэта в более широких кругах; это вызвало искренний крик в его первых ценителях» (А. Белый). Действительно, на фоне достаточно элитарных «Стихов о Прекрасной Доме» позднейшую блоковскую любовную лирику можно расценивать и как уступку нетребовательному вкусу. В шестистраничной, но емкой, стоящей целой монографии статье «Блок» Ю.Тынянов писал, что «музыкальная форма, которая напнется первообразом лирики Блока,- романс, самая примитивная и эмоциональная»(Тынянов Ю. Н. Поэтика. История  литературы. Кино. - М., 1977.- С. 122). Поэт доходил подчас до прямой стилизации цыганского романса («Опустись, занавеска линялая...»), до фабульного оформления «поединка рокового» («В ресторане»), не говоря о расхожих надрывных фразах, которые рассыпаны в самых возвышенных его стихотворениях («Ты право, пьяное чудовище!», «И под снежным стоном. Расцвели черты твои», «Вино и страсть, залили жизнь мою»). Для чего и почему спускается он к культуре низовой, которую, вероятно, можно называть и стихийным творчеством? В поисках средств для выражения рвущихся из души чувств, считал Тынянов, «Он предпочитает традиционные, даже стер образы («ходячие истины»), так как в них хранится старая эмоциональность; слегка подновленная, она сильнее и глубже, чем эмоциональность нового образа, ибо новизна обычно отвлекает внимание от эмоциональности в сторону предметности. Другие же объясняют процессом демократизации лирики. Пожалуй, верно и то и другое, однако блоковские устремления не ограничены уходами — это и возвращения. Он "просветлял, поэтизировал обычное человеческое переживание, находя в нем самый сильный источник жизненной энергии. «Он подхватил цыганский романс и сделал его языком всенародной страсти» (0. Мандельштам). Стихия чувств преобразуется Блоком в культуру.                                     

    Его зрелая любовная лирика еще более противоречива, чем стихи о Прекрасной Даме», но поскольку конфликты совершенно неразрешимы, то основные образы - и лирического героя, и его возлюбленной - становятся не столько двойственными, сколько синтетическими (стихотворения «Ангел-хранитель», «Ушла, Но гиацинты ждали...», «Черный ворон в сумраке снежном.,.»), животворящими и гибельными, пошлыми и идеальными, хаотическими и гармоническими одновременна.                        

 Не в небесных сферах, о «В кабаках, в переулках, в извивах. В электрическом сне наяву» ищет теперь поэт «бесконечно красивых, И бессмертно влюбленных в молву». Ночная Фиалка "Над болотом цветет». «И болотами дышит Фиалка*. И столь же нерасторжимы с бессмысленным, прозаичным окружением Незнакомка и ее певец. Однако вино. сковывающее тело пьяницы, и вино, пронзающее излучины души, противоположны, как грубая материальность и поэтическая/мечта. Да, истина в вине, соглашается автор, но в вине души. т. е.любви, в тайне, в воспарении над пошлостью.         

 Его и Ее теснит теперь «страшный мир»: нищета, безликость, скука, унижение, и герои не способны более свысока и отрешенно взирать «На непроглядный ужас жизни», потому что «страшный мир* угнездился в их собственных душах ("Двойник», стихотворения из циклов «Фаина», «Чужая кровь» и др.).

  «Вторжение  в быт, в повседневную жизнь людей событий большого исторического значения - показатель всего XX века»,- пишет Л. Долгополов и поясняет: «Личные катастрофы и неурядицы, трагические финалы жизненных судеб приобретали внеличный («надличный», «сверхличный») оттенок» (Долгополое Л. К. На рубеже веков: 0,русской литературе XIX - начала XX века.-Л., 1985.-С. 10, 12). «Страшный мир», по Блоку, явление не только социальное, но и психологическое, и национальное, и космическое («Миры летят. Года летят. Пустая...», «Грешить бесстыдно, непробудно...». "Черный ворон в сумраке снежном...»);                     

Страшный мир! Он для сердцем тесен!

В нем - твоих  поцелуев бред,

Темный  морок цыганских песен.

Торопливый  полет комет!

 Вот но какую орбиту безумными вращениями выносит вихревая, нечеловеческая сила и лирического  героя, и его возлюбленную. Это  роковой взлет или. наоборот, это  «провал в вечность», это огонь  сжигающий и очищающий. Недаром  только в метельно-звездной стихии происходит то слияние двух душ (циклы «Снежная маска», «Фаина» и особенно «Кармен»), о котором не смел и помыслить отрок из «Стихов о Прекрасной Даме».

 Но при этом необходимо подчеркнуть, что каждое увлечение самого Александра Александровича Блока (Л. Д. Менделеевой, Н. Н. Волоховой. Л. А. Дельмас) было жизнетворческим (к примеру. Дельмас - актриса, исполняющая роль цыганки; стихийное переплеталось в этом реальном человеке с условным).

Необходимо выявить  и художественное своеобразие блоковской любовной лирики, сочетающей страстность и зоркость. Поэт умеет броско и лаконично показать характер (скажем, в стихотворении «Превратила все в шутку сначала...»), однако существеннее в его произведениях распознавать психологизм лирический - спонтанный и непосредственный. Изображение для других и самовыражение, театр и музыка смыкаются здесь.

Поэзия начало XX в. (вспомним слова А. Белого) принципиально  субъективна, но, реабилитировав личность, символизм, по наблюдению Д. Б. Максимова, стал и опытом преодоления индивидуализма. Необязательно при этом следовал выход за рамки направления. Младшие символисты или «соловьевцы», например, поклонялись ценностям внеличным, «безначальной стихии», лелеяли мысль о «соборности». В отречении от себя во имя высшего виделось противоядие не только от «страшного мира», но и от «болезни иронии», которая есть болезнь личности, болезнь индивидуализма.

А. Блок рано начал допускать существование и иных (помимо идеальных) источников обновления человека. Характерная запись встречается в «Дневнике 1912 года»: «Что умудрило его? Или жизнь?» Такова смутная пока еще догадка, озарение пополам с сомнением, но с той поры интерес поэта к действительности, к России возрастает неуклонно. Красноречиво звучит уже стихотворение «Осенняя воля», которое открывается строкой «Выхожу я в путь, открытый взорам» и свершается словами: «Приюти ты в далях необъятных! Как и жить и плакать без тебя!» Примерно тогда же создается цикл «Город», самопародируются некоторые мотивы «Стихов о Прекрасной Даме». Все это сопровождает переоценку ценностей: оказывается, «от истины ходячей» бывает куда больнее и светлее, чем от надмирных символов. Происходит развоплощение классической формы (белый стих о «Вольных мыслях», свободный - в «Когда вы стоите на моем пути...» и «Она пришла с мороза...») и размыкание лирики.

Причастны тайнам мира могут быть теперь не только Прекрасная Дама и лирический герой, но и ребенок (стихотворение «Девушка пела в церковном  хоре...»), самые обыкновенные люди («И все уж не мое, а наше, И с миром утвердилась связь»). Именно в народе обнаружил Блок исконную вволю к жизни», стихи его демократизируются и по содержанию, и по стилю. населяются персонажами. От лирических циклов поэт явно смещается к эпосу в частности к поэме («Возмездие», «Соловьиный сад», «Двенадцать»).

 Поэма «Соловьиный  сад» строится конфликтно: сладкие  грезы и тяготы будней, призывное  пение, кружение и «Призывающий жалобный крик» осла, забвение и долг противостоят друг другу. До сих пор в нашем  литературоведении сохраняет влияние  соцреалистская версия, по которой в «Соловьином соде» торжествует жизнь (видимо, в значении долга), а не мечта, по которой это произведение - антиэстетское. Однако хотелось бы обратить внимание на другие, более ранние работы, рассматривающее коллизию поэмы не как статичный контраст, а как неразрешимый трагический конфликт. А. Горелов в своей известной книге «Гроза над соловьиным садом: Александр Блок- зорко подметил: «Герой блоковской поэмы преодолел соблазн, но, вырвавшись из женственного колдовского плена, он выпал и из жизни. И другой рабочий, погоняя осла, повторяет знакомый уже нам путь. Поэму можно начинать вновь, в другой бесконечности...»

Эту мысль подхватывает и развивает в небольшой, но чрезвычайно  емкой статье Л. Колобаево;

«Возвращение героя  на круги своя, к суровому долгу, труду и самообузданию — не торжество, а трагедия, или, точнее, торжество ценой трагических потерь. Потому что это потери действительных, необходимых человеку благ - свободы чувств, счастья любви, наслаждения красотой, искусством, многообразием жизни» . В поэме «Соловьиный сад» наиболее зримо, по ее мнению, проявляется концепция блоковского трагического гуманизма. Действительно, как и в других зрелых произведениях (в стихотворениях «Земное сердце стынет вновь...». «И вновь -порывы юных лет..,»), в поэме герой не может остаться в мире личного счастья, но и не способен расстаться с ним, отречься